Поначалу сподвижники назвали его «Бхай», что значит – «брат». Затем нарекли «отцом» – «Бапу». Наконец, объявили его «Махатмой», что значит – «святой». Мохандас Карамчанд Ганди. Человек, учивший непротивлению, целомудрию, нестяжательству. Адвокат, философ, лидер индийской нации – при этом противоречивый, во многом неоднозначный человек.
30 января 1948 года Мохандас Ганди был убит. Три выстрела окончили жизнь этого почитаемого человека. Прошло 64 года, но для жителей многих стран Ганди остается символом борьбы за справедливость.
Идеализировать – значит упрощать. Мохандас не был идеален. Он прошел длинный путь, прежде чем обрел свою истину; но даже в 78 лет не забыл сомнений. Они – неизменные спутники познающего. Если перестал сомневаться, значит перестал познавать. Противоречия – в суждениях и делах – сопровождали Ганди всю его жизнь.
В старости он был прост. Худой – почти иссушенный. Часто ходил в одной только набедренной повязке. Мохандас мог позволить себе роскошь, дорогие ткани, но одевался как нищий. Лишь ослабленное здоровье вынудило его отказаться от поездок в вагоне третьего класса – вместе с простолюдинами.
Однако в молодости Ганди был иным. В 1888 году он приехал в Лондон, чтобы получить юридическое образование. В Англии Мохандас отчасти повторил путь того отшельника, который «взял кошку, чтобы ловить крыс, потом корову, чтобы поить кошку молоком, потом человека, чтобы ухаживать за коровой и т.д. (Здесь и далее, если не указано иное, цитируется автобиография М.К. Ганди «Моя жизнь» – Е.Р.)». Ганди был честолюбив, мечтал стать джентльменом, настоящим comme il faut. Пришлось купить модный костюм, ухаживать за собой. Перед ним открыли двери уважаемые люди, а в их обществе принято обладать приятными талантами. Ганди учился играть на скрипке, пытался танцевать… Прежде чем стать простым (в общении, в одежде), Мохандас сменил не один костюм, насытился ароматами духов, выучил слова учтивости, приличия.
Так же было и с целомудрием. В 37 лет Ганди принял обет брахмачарии – полового воздержания. Мохандас решил все силы своего тела отдавать общественной деятельности (на тот момент он работал в Йоханнесбурге, ЮАР). «Жизнь без брахмачарии представляется мне однообразной жизнью животного… Человек является человеком потому, что способен к самоограничению… Обет этот начинается с физических ограничений, но ими не кончается. Совершенствование в нем предупреждает даже появление нечистых мыслей».
Но прежде чем обратиться к целомудрию, Ганди в полной мере узнал, что такое похоть. Он признает, что с молодости был ненасытен в своем влечении. Даже в ночь, когда умирал его отец, Мохандас был в спальне жены (более того, Кастурбай, на которой Ганди женился в 13 лет, была на тот момент беременной).
Действительно ли «более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии» (Новый Завет, «Евангелие от Луки»)? Правда ли, что для познания истины – срединного пути – нужно сначала узнать крайности? С одной стороны, не так сложно отказаться от того, чем ты успел насытиться. С другой стороны, еще легче пренебречь тем, чего не знаешь. Как оценить простоту и воздержание Ганди?
«Я далеко не полностью представлял себе всю величественность и необъятность задачи, которую взял на себя. И даже сегодня (в 54 года) мне порою приходится трудно». Мохандас физически страдал от невозможности реализовать естественную сексуальную потребность. «Но отказ от предмета желаний без отказа от самих желаний бесплоден, чего бы он ни стоил»[1]. Если Ганди до поздних лет не мог усмирить свое влечение, значит, его обет был внешним – ему так и не удалось отказаться от «предмета желаний». Мохандас ограничился формальным соблюдением брахмачарии. Подобное нередко случалось в его жизни.
Так, однажды он был близок к тому, чтобы изменить жене, но «был спасен Богом»: «У меня были в жизни еще четыре подобных злоключения, и каждый раз меня спасала моя счастливая судьба, а не какое-либо усилие с моей стороны. С чисто этической точки зрения эти случаи необходимо рассматривать как моральное падение. Налицо было плотское желание, а это равносильно действию. Но с точки зрения обычной морали человек, физически устранившийся от греха, считается спасенным. И я был спасен именно в этом смысле».
Еще более показательным примером было то, как Ганди, ослабленный затяжной болезнью нарушил обет не употреблять молоко. «Обет означал, что я отказываюсь от всякого молока, но, поскольку, давая обет, я имел в виду молоко только коров и буйволиц, и поскольку мне хотелось жить, я решил пить козье молоко, оправдывая свой поступок тем, что придерживаюсь буквы обета. Начав пить козье молоко, я всецело сознавал, что нарушаю дух своей клятвы». Печально, что он оправдывал свой поступок не только стремлением жить и работать, но также и формализованными, почти юридическими отговорками. Внутренняя бюрократия – это страшно. Услужливый ум оправдает все.
Мохандас нередко сводил свои желания и мысли к формальностям. Он считал, что отказ от чего-либо нужно ознаменовать очередным обетом; он был уверен, что так поступают сильные люди. «Обет как бы служит средством перехода от распущенности к действительно моногамному супружеству. “Я верю в усилие: я не хочу себя связывать обетами” – это умонастроение слабости, и в нем проявляется скрытое желание того, от чего надо отказаться… Обет убежать от змеи, которая, я знаю, однажды укусит меня, – это не просто намерение убежать от нее. Простое намерение может означать верную смерть, потому что она – это игнорирование того очевидного факта, что змея ужалит обязательно. Таким образом, тот факт, что я могу довольствоваться только намерением, означает, что я еще не до конца уяснил себе необходимость решительного действия». Проще говоря, Ганди утверждал, что одного намерения отказаться от чего-либо недостаточно, так как намерение может в любой момент измениться; такие изменения бывают мимолетными – к ним нередко ведет минутная слабость, которая, в конечном счете, способна погубить усердие многих месяцев и даже лет. Чтобы обезопасить себя от подобной слабости, нужно принять обет; он не позволит оступиться – так считал Мохандас. С этим можно поспорить. Важнее всего подчиниться собственной осознанной воле, вместо того чтобы отстранять эту волю от себя – отдавать ее Богу, чтобы затем, подобно рабу, подчиниться его законам (которые, в сущности, ты сам и установил). Отказ послушного раба, даже если он подчиняется самостоятельно придуманному божеству, никогда не сравнится с отказом вольного человека. Если же говорить о костылях, которые не позволяют оступиться в минуту слабости, то нужно понимать, что они никогда не станут лекарством, способным такую слабость излечить. Полумеры, полуздоровье тела и души не могут удовлетворить того, кто ищет истину.
Чтобы избавиться от слабости, порой необходимо ее проявить, иначе, даже зная, что эта слабость существует, можешь многие годы не подозревать о том, насколько глубоко и прочно она в тебе засела.
«Только тот, кто рассматривает свои собственные ошибки через увеличительное стекло, а ошибки других – через уменьшительное, способен постичь относительное значение того и другого». Ганди ошибался, анализировал свои ошибки, становился умнее. Но какой была цена подобного развития? Может ли конечная мудрость оправдать все, сделанные на пути к ней ошибки? Мохандас искал истину – экспериментировал над собой и над другими; мучил себя, мучил других.
Некоторые из служащих юридической конторы Ганди жили в его доме. Мохандас чтил каждого из них, как члена своей семьи; ухаживал за всеми вне зависимости от их расы, вероисповедания или касты. Однажды Кастурбай отказалась выносить горшок квартиранта, родители которого были из варны неприкасаемых («панчама»). Ганди заставил ее. «Мне вспоминается момент, как она, спускаясь по лестнице с горшком в руках, ругает меня, глаза ее красны от гнева, и слезы градом катятся по щекам. Но я был жестоким мужем. Я считал себя ее наставником и из слепой любви к ней изводил ее. Меня не удовлетворяло, что она просто выносит горшок. Мне хотелось, чтобы она делала это с радостью. Поэтому я сказал, возвысив голос: “Я не потерплю такого безобразия в своем доме!”… Я потерял голову, и чувство сострадания покинуло меня. Схватив ее за руку, я дотащил беспомощную женщину до ворот… и стал отворять их, намереваясь вытолкнуть ее вон. Слезы ручьями текли по ее щекам, она кричала: “Как тебе не стыдно? Можно ли так забываться? Куда я пойду? У меня нет здесь ни родных, ни близких, кто бы мог меня приютить”. Я принял вызывающую позу, но почувствовал себя пристыженным и закрыл ворота».
Ганди сам искал истину, и других заставлял искать ее, даже если они этому противились. Он воспитывал жену, друзей, сподвижников. Сам шел путаным, сложным путем и других вел следом. Мохандас был упрям, настойчив. Он не позволил своим детям учиться в школе – решил, что будет самостоятельно объяснять им все необходимые науки. Но занятый общественным делом, он едва находил для них по 20-30 минут в день, иногда вовсе оставлял детей без внимания неделю или месяц. Удивляет самоуверенность Ганди, заявлявшего: «Имей я возможность регулярно уделять их общему образованию хоть час в день, они получили бы идеальное образование».
Не меньше удивляет настойчивость, с которой он пытался «втащить» своих родственников «за уши в рай». Мохандас был вегетарианцем: не ел мясо, яйца, не пил молоко, не употреблял другие продукты животного происхождения. Он был категоричен и не позволял себе, жене или детям отклоняться от установленной диеты. Когда Кастурбай тяжело заболела, доктор настаивал на том, чтобы она пила мясной бульон, объяснял, что иначе болезнь может одолеть ее. Ганди ответил: «Я никогда не позволю, чтобы моей жене давали мясную пищу, даже если бы отказ от нее означал смерть». Мохандас решил увезти слабую, едва дышавшую Кастурбай к себе на ферму, в Феникс. «Уверяю вас, ваша жена сейчас не в таком состоянии, чтобы ее можно было взять отсюда. Она не вынесет даже самой легкой тряски. Она может умереть по дороге», – говорил ему доктор. Но Ганди упрямился: «Я, конечно, сильно рисковал, но уповал на бога». Несмотря на тяжесть многочасового пути, Кастурбай осталась жива и впоследствии выздоровела.
Мохандас отказался от традиционной медицины; экспериментировал над своим здоровьем и здоровьем близких к нему людей. Заболев, он обкладывал себя землей, принимал «поясные ванны», голодал; утверждал, что человеку не нужны врачи, порошки, пилюли, что каждый может исцелиться такими «домашними способами». Ганди писал, что человек употребляющий «всякие растительные и минеральные лекарства не только укорачивает свою жизнь, но и становится рабом своего тела… теряет самоконтроль и перестает быть человеком… Пусть эти соображения не смущают читателя на том основании, что они пишутся больным, прикованным к постели. Я знаю причины своих болезней. И всецело сознаю, что я один в ответе за них». Мохандас был уверен, что причина его болезненности не в том, что он следует своим убеждениям, а в том, что он изредка позволяет себе от них отклоняться. Раб своего тела, как и все мы, он воспевал свободу, которой у него никогда не было.
Ганди призывал всех отказаться от лекарств, ограничить свое меню сырыми земляными орехами, бананами, финиками, лимонами и оливковым маслом, голодать по несколько дней. Но читая о мучавших его недугах, глядя на его иссушенное, жилистое тело, невольно сомневаешься в оправданности таких ограничений.
Мохандас был противоречив: в делах и суждениях. Но чтобы объективно судить об этих противоречиях, нужно учитывать особенности культуры, в которой он воспитывался. Прежде чем ставить оценки его делам, нужно понять историю и менталитет Индии. Призыв, произнесенный во времена Британской Индии, сегодня, по духу своему оставаясь неизменным, мог бы звучать совсем иначе.
В любом случае, оценивать и судить мы можем только поступки, а не самого Мохандаса. «Человек и его поступок – вещи разные. В то время как хороший поступок заслуживает одобрения, а дурной – осуждения, человек, независимо от того, хороший или дурной поступок он совершил, всегда достоин либо уважения, либо сострадания, смотря по обстоятельствам. Возненавидь грех, но не грешника», – так писал Ганди. В этих словах – мудрость человека, познавшего неоднозначность нашего общества, нашего мира.
Так значит, мудрость оправдывает все, сделанные на пути к ней ошибки? Как именно мы оцениваем свою жизнь и жизнь других людей: по тому, как шли, или по тому, где в конце концов оказались? Может ли цель оправдать средства, или ей не нужно ничего оправдывать, ведь выбранные средства во многом предопределяют цель, к которой мы приходим? Можно ли будет охарактеризовать как плохие или хорошие те мысли и поступки, которые ведут нас к истине, или они так же неопределимы, идеальны как сама истина?
Мохандас Ганди, быть может, не знал ответов на эти вопросы, но он оставил нам идею «ахимсы» – непротивления, «брахмачарии» – целомудрия, «апариграхи» – нестяжательства, «сатьяграхи» – ненасилия, «свараджа» – самоуправления. И память об этом человеке, каким бы он ни был противоречивым, переживет века.
 

[1]Нишкулананд, гуджаратский поэт.